Глория Му 15 страница  

Глория Му 15 страница

Лошадь во всем зависит от человека, подумайте об этом как следует. От вас, таких маленьких детишек, зависит такое огромное животное. Вся ответственность на вас, лошади вам ничего не должны, как рабы в Древней Греции не отвечали за свои поступки, спрос был только со свободных людей. Учили вы уже это в школе? Нет еще? Ладно, потом расскажу.

Пока же запомните, вы – свободны, лошадь – нет. Относитесь к ней бережно, с любовью, она живое существо, а не машина, нет у нее волшебной кнопки «сел и поехал». Да что там, даже машиной человек сначала учится управлять, изучает ее устройство…»

Лиля нравилась не только нам, детям, но и родителям, главным образом родителям девочек (а девочек было большинство) – из-за того, что мы занимались еще и хореографией, а еще из-за того, что после Лилиных уроков детей легко брали в самые престижные спортивные школы.

Моя мама тоже радовалась тому, что я стала сильной и здоровой, хожу, вытянувшись струночкой, понтово разбрасывая носочки врозь – ровно до тех пор, пока она не увидела, что я вытворяю на лошади.

Нет, сначала-то ей даже понравилось.

Гимнастическая вольтижировка – это очень красиво и не очень опасно – лошадь, послушно идущая на корде манежным галопом, и ловкие дети, принимающие изящные позы. Да и конкур – довольно чинный вид спорта (особенно если наблюдаешь его из зрительского кресла): старательно выкрашенные барьеры, шлакбаумы и стенки, алые рединготы, белые бриджи, начищенные сапоги, красавцы-кони с аккуратно заплетенными гривами…

Но когда мама увидела, как кто-то из детей свалился в ров с водой, как перед невысокими, игрушечными препятствиями закидываются и сходят с маршрута лошади, когда она соотнесла мой размер с размером моей кобылы… Маме стало плохо, ее рвало за трибунами от страха, а потом Геша долго отпаивал ее корвалолом в раздевалке.

Я страшно испугалась, ведь мама была «сердечницей» и ей никак нельзя было волноваться, но был и еще один страх, шкурный, за себя – я боялась, что теперь мама запретит мне ездить, – и оба этих страха порскнули шалыми зайцами из моих глаз.

Но мама только горько улыбнулась и сказала:

– Ты так похожа на своего папу… Точно такое же выражение лица. Делай что хочешь, Глория, только, я тебя прошу, будь осторожна… И я не хочу этого больше видеть, извини, дочь.

С тех пор на выступления ходил дедушка, это мама настояла:

– Все дети как дети, приходят с родителями, что же наша будет как сирота?

Деду новое задание понравилось, он, в отличие от мамы, мною очень гордился и всем хвастал, что я «работящее дите, крестьянская косточка и кавалерист-девица».

Дед познакомился с Гешей, и они очень понравились друг другу.

«Ай, какой старикан толковый, и в лошадях сечет», – хвалил Геша деда.

«Толковый паренек, серьезный», – не оставался в долгу тот.

Смотреть на них было ужасно смешно, когда они, стоя у выхода на круг, толковали о всадниках и лошадях. Геша был ровно в два раза меньше дедушки и выглядел рядом с ним специальной разновидностью декоративного человека, которого дед вывел на прогулку.

Но именно Геша подбил деда «вспомнить молодость».



Дедушка не ездил верхом целую жизнь – больше пятидесяти лет, был слишком высоким и тяжелым для лошади. Седой, горбоносый, с мохнатыми, «брежневскими» бровями, он с сомнением смотрел на Монблана, которого Геша вывел в манеж.

– У него спина треснет, – сказал дедушка.

– Не треснет, – уверенно отозвался Геша. – Залазьте, Николай Романович, не ссыте.

Дед крякнул, махнул рукой и не удержался, полез.

Монблан тоже крякнул, завалился слегонца набок, выровнялся, пошел.

Массовка – Геша, Лиля, конюхи, дети – задрали головы и дружно ахнули.

– Это ж монолит, – выдохнул Геша, его узенькие татарские глазенки от восхищения сделались вполне рязанскими, круглыми.

На Монблане никто не любил ездить, «жопы не хватало», по меткому определению Геши, – сидишь как верхом на троллейбусе, коленки врастопырку, дергаться бесполезно.

Но под дедом Монблан шел. Более того, Монблан, наш ленивый хитрюга Монблан, приосанился и неожиданно пошел крупной, свободной рысью, явно красуясь перед зрителями.

– С ума сойти! – сказала Лиля и захлопала в ладоши, и все захлопали, потому что очень красиво они смотрелись – высокий, статный старик на мощном, широкогрудом рыжем коне надвигались на нас как гроза. Они на самом деле выглядели грозными, может, потому, что закатное солнце бросало на них красный отсвет, ведь и дед, и Монблан были тишайшими и добрейшими великанами.

Монблан дорысил круг, дед остановил его, спешился, погладил мерина по храпу и поцеловал в лоб:

– Спасибо тебе, братушка, уважил старика… Ты уж извини, если я тебя придавил…

Монблан зафыркал, закивал и, положив дедушке морду на плечо, стал пощипывать ворот рубахи.

– Ах ты ж ласочка… – Дедушка совсем расчувствовался и обнял мерина за шею.

– Ну что, Власов, взял вес? Как оно? – Геша подошел и охлопал Монблана.

– Силач он у вас, да-а-а. – Дед улыбался. – И тебе, Гермес Ахметович, спасибо. – Это Гешу взаправду так звали – Гермес. И если ему доводилось представляться полным именем, он снисходительно отвечал на все удивленные ахи-вздохи: «Ну и что? А у меня еще сестра Венера и брат Марс. Нормальные татарские имена». Уж не знаю, шутил ли так или серьезно. – Полвека в седле не сидел, уж и не думал сподобиться…

– Со всем нашим удовольствием, Николай Романыч. А вы хорошо держитесь, навыка не утратили.

– Дак разве забудешь? – вздохнул дед.

– Вы настоящий русский богатырь, Николай Романович! И Монблаша тоже русский богатырь, – сказала Лиля.

Мы все обступили дедушку, и он был похож на Гулливера в стране лилипутов.

– Польский богатырь на украинском верховом, – поправил дед. – Такой вот у нас интернационал…

Дед стал к нам захаживать. Каждый раз Геша встречал его как гостя дорогого, сворачивал работу и выгуливал дедушку по конюшне.

Они заглядывали в денники, щупали лошадям ноги, обсуждали корма, Геша жалился на тяжелую жизнь – денег на конюшню давали мало, приходилось изворачиваться, красть прокатные.

– А я себе, что ли, краду? – взвивался Геша. – На прошлой неделе соломы гнилой завезли, ебанаврот… Мне еще мокреца не хватало, тут же не конюшня – инвалидная команда… Я ему говорю: да чтоб тебя похоронили в соломе этой, гнида! А он мне говорит: дорого солому стелить, сыпьте, как все, опилки… Тьфу… Ну, хер с ним, так опилок привезли как кошке высраться, а у меня ж не кошки – кони… А овес, а люцерна, а сечка? Да когда б я ипподромным не сунул, хрендель бы что было, зернышка не допросишься… От меня уже вся дирекция бегает, я ж как шлюха полковая – то прошу, то плачу, то юбку задираю…

– Саботажники, – басил сурово дед, похлопывал Гешу по плечу, обещал помочь.

Дед мой происходил из беднейших польских крестьян и был убежденным, искренним коммунистом. После Гражданской самоучкой поступил в Тимирязевскую академию (в школе не учился, какая уж школа – то нищета беспросветная, то война), потом двадцать лет оттрубил председателем колхоза, а потом партия сказала «надо» – и его забрали в город «на руководящую работу».

Так что дед трудился в каком-то аграрном управлении, на пенсию его никак не отпускали, хотя был он древним, как мамонт, вот и ездил по колхозам, ближним и дальним, с консультациями и проверками.

В колхозах тех его привечали – взяток он не брал, был справедливым и вообще своим, понимал, что к чему, сам не обижал и другим в обиду не давал.

Дед легко договорился, чтобы над нами взяли шефство (была такая тема в Союзе, это когда кто-нибудь большой, типа колхоза, прикармливал кого-нибудь маленького, типа нашей конюшни), и теперь Геша с хищной улыбкой вскакивал в наш старый, разбитый грузовичок и уезжал на весь день к шефам – по сено, по моркву, по солому, а меня оставлял за старшую над тремя конюхами.

Сначала я брыкалась:

– Геша, да ты охренел! Они же вон взрослые, даже старые, им лет по двадцать пять, они меня слушать не станут! Зачем?

– Не ссы, малáя, скажу – так будут. А че ты хочешь? Если я кого из них старши́м оставлю, так они его поедом съедят, все промеж собой перегрызутся, жеребцы, а с тебя какой спрос? Понятно? – Геша отвешивал мне традиционный подзатыльник и едко замечал: – Старые, ишь! Сама-то не новая уже, десять почти…

Геша долго и старательно записывал для меня рекомендации лучших коневодов на каких-то замызганных бумажках. Песенка засекается, бинтовать ноги… У Адика шумы в сердце, доктор сказал, не перегружать… Напалму, прикусочному жеребцу, намазать край кормушки горькой микстурой из рыжей баночки…

Утром дед провожал меня на мою первую руководящую работу, как на войну:

– Ты, главное, не волнуйся…

– Я не волнуюсь. – Брехня, нос холодный, пальцы ледяные и дрожат.

– Молодец. И не волнуйся. – Дед пригладил мне волосы и заправил футболку в штаны, как маленькой. – Не выпендривайся, будь вежливой, подходи к людям со всем уважением, и они что хочешь для тебя сделают… И не волнуйся…

– Да я не волнуюсь! Деда, я в школу не пойду сегодня, спрячешь портфель от мамы?

– Ну уж какая школа? Ответственность, я понимаю. Спрячу, не волнуйся… Все взяла?

Я кивнула, сжимая в руках стопку картонных карточек – на каждой из них была кличка лошади и Гешины инструкции, которые я аккуратно переписала вечером, чтобы ничего не забыть и не перепутать.

– Ну, давай пять. – Дед пожал мне руку, и я побежала в конюшню.

Геша уже грел машину. Когда я пришла, он собрал парней и сказал:

– Я уехал побираться, полконюха остается за старшую, ей все обсказал, будут вопросы – подходите. Если узнаю, что малýю кто прищемил, пока меня не было, – ноги выну, так и знайте. Шо не ясно?

Все было ясно, Геша сел в машину, грузовик наш протяжно чихнул, содрогнувшись, как пес, проглотивший шмеля, и, завывая, выехал в ворота.

А я осталась, с ужасом глядя на трех конюхов.

Нет, никак я не проканаю за одного из них, они – здоровые, небритые, матерящиеся мужики, плюющие себе под ноги, а я всего лишь маленькая девочка… Ну и хрен с ним, девочка так девочка, небритым мужиком мне точно стать не светит…

На конюшне все разговаривали матом, но я решила, что буду говорить с ними, как будто они у нас дома, – правильно, не коверкая слов и без всякой брани, чтобы они поняли: я другая, знаю это и не собираюсь притворяться одной из них.

Я обращалась к ним вежливо – не с ледяной вежливостью, не с подхалимской вежливостью, а нейтрально вежливо и по имени-отчеству, чтобы они поняли: я их уважаю, но не боюсь.

Сначала мужики впали в ступор от этих дел, но потом им понравилось, они растопырились от самодовольства и подходили ко мне охотно, лишь бы еще раз услышать – Геннадий Алексеевич, Максим Петрович, Иван Сергеевич…

Мы прошлись по конюшне, распределили дела, я развесила свои картонки на денники, объяснив, что по ним можно сверяться, чтобы не бегать ко мне лишний раз, но они все равно бегали, им нравилось, что я помню каждую мелочь, ничего не упускаю, все знаю и все умею, совсем как взрослая.

Впрочем, ко мне многие так относились, это был мой персональный цирк – сегодня и каждый вечер на арене девочка с феноменальной памятью. Даже в школе меня каждый раз показывали как ученого хорька, когда приезжали комиссии и проверки, несмотря на все мои драки и прогулы. Это был верный вариант, я никогда не волновалась, все знала и отвечала гладко, как по писаному.

Но в тот день я почему-то дергалась, как другие дети на экзаменах. Это было как во сне нести на вытянутых руках бетонную плиту – совсем не тяжело, думаешь только о том, как бы не уронить, но когда просыпаешься, нестерпимо ноют предплечья.

День, на мою удачу, выдался легкий, совсем легкий (как бетонная плита во сне, да), никто не заболел, не ободрал себе ноги и не подрался, только Напалм, прикусив край горькой кормушки, взбесился и стал лупить задними по двери денника.

Я скормила ему полведра яблок, и он вроде успокоился, но потом все же протащил меня на поводьях, как тряпку, по всему двору, когда я выводила его на дальнюю леваду, – лошади злопамятны и коварны, чего уж. Как кошки.

А так день был хороший. Лиля заглядывала пару раз, чтобы посмотреть, как я, и ободряюще улыбалась. Я даже нашла часок, чтобы проездить Зоську в лесу, а то она целый день тянула шею и жалобно ржала, завидев, как я мелкой рысью бегу по двору, – мол, почему это я ношусь с другими лошадьми, а ее, Зоську, бросила прозябать в леваде?

Убедившись, что у всех есть работа и нет вопросов, я надела на Зоську недоуздок, и мы поехали в лес, отработали две короткие репризы рысью, а потом я пустила ее побегать.

Зоська была игручей лошадью, она любила носиться галопом, делая неожиданные повороты, резко меняя направление, а я и не сдерживала ее – зачем? Раз лошадь играет, значит, здорова и все с ней хорошо. Я только пригибалась пониже, чтобы веткой не снесло.

Погоняв по лесу, кобыла вынесла меня к нашей любимой поляне с высокой, нетоптаной травой, где я обычно отпускала ее попастись, но на этот раз, промаявшись весь день в леваде без дела, пастись Зоська не желала и стала настойчиво толкать меня носом, требуя внимания к бедной, заброшенной лошади.

Мне очень хотелось тихо посидеть под деревом, закрыв глаза, я устала и страшно перетрусила днем, но Зоська не отставала, и я, поднявшись со вздохом, стала учить ее кланяться.

Потом мы неспешным шагом возвращались в конюшню. Я лежала на крупе лошади, закинув руки за голову, бездумно болтая ногами и глядя в небо, и Зоська несла меня осторожно, как тухлое яйцо.

Наверное, это самый большой комплимент, который лошадь может сделать всаднику, – когда она «ловит» тебя, если ты нетвердо держишься в седле или устал, когда она старается не наступить, если ты свалился ей под ноги, когда она тебя бережет.

Меня вдруг почти отпустила дневная усталость, я села ровно, как полагается, и Зоська, радостно фыркнув, пошла резвее – приближалось время вечерней кормежки.

Конюх Иван, которого все дразнили Лимонадным Джо – за клетчатые ковбойки, джинсы и понты, – принял у меня лошадь и, улыбаясь, спросил:

– Ну что, муха, передохнула чутка?

– Ага. Все отработали? Поим-кормим или Гешу ждем?

– Да чего ждать? Справляемся вроде…

Началась обычная вечерняя конюшенная пляска. Воду носить мне парни не дали; пока они поили коней, я запарила овса. Все было как обычно – кормежка, уборка двора, проверка денников…

Геша приехал поздним вечером, гордый, как слон на царской охоте, показывал добычу. Мы закончили работу и еще долго сидели, пили чай у него в кабинете, Геша рассказывал о поездке, а конюхи хвастались мной, все смеялись и хлопали друг друга по плечам, было мирно, тесно и весело, но меня вдруг взяла тоска – непонятная, ни о чем, так бывает, если уснешь случайно днем, а проснешься на закате, – я простилась с ними и пошла домой.

Но дома дед ждал подробного отчета, выгнал всех из кухни, где у нас был такой семейный клуб, со словами: «Рабочий человек домой пришел, кормить буду», – а потом сидел, подпирая рукой щеку, словно он не дедушка, а бабушка, слушал мой рассказ, ахал и восхищенно шевелил бровями.

И только ближе к ночи я забилась наконец в свою комнату, погасила свет и долго беззвучно плакала, давясь соплями, – просто от усталости и оттого, что все мои страхи оказались напрасными.

Глава 11

Геша теперь уезжал не реже чем раз в две недели, иногда один, иногда с дедом, который ради такого случая отказывался от полагающейся ему по должности «Волги». «Разве ж проедешь на этой колымаге? – лицемерно говорил дедушка. – Не для сельских дорог она…» Но на самом деле ему просто нравилось ездить с Гешей на грузовике, и каждый раз перед поездкой они хохотали как мальчишки, называли друг друга «Ахметыч» и «Романыч» и вообще имели вид котов, отправляющихся охотиться на воробьев.

Меня теперь все время оставляли за старшую, но больше я не ревела – привыкла, и эти дни были для меня самыми лучшими, воплощением мечты.

Я ведь хотела жить именно так, проводить на конюшне целые дни, вываживая и купая лошадей, отбивая денники, таская сено.

Кому-то это казалось тяжелой и нудной работой, но мне нравилось, я любила проводить время с лошадьми, не обязательно ездить – просто заботиться.

В конюшне же нашей наступил настоящий золотой век.

– Эх, жируют наши пентюхи на казенных харчах, – говорил Геша, удовлетворенно оглядывая округлившиеся бока лошадей, проступившие на крупах яблоки.

Дедов однополчанин и друг, дослужившийся до генерал-майора, прислал к нам толпу солдат, которые быстренько закончили стройку, длившуюся больше двух лет, – второй ряд денников, верхний уровень в конюшне. Наша любимая куча бревен исчезла из-под стены, и теперь там стояли две крепкие скамейки и стол. Второй заброшенный склад перестроили под крытый манеж, соорудили нам конкурный плац и отхватили еще кусок парковой территории под новую леваду.

Геша по этому поводу находился в растрепанных чувствах.

– Ишь, как мы размахнулись, поналезут к нам теперь всякие проверяльщики, к бабке не ходи. – И тут же добавлял, оглядывая наши владения: – Ты посмотри, какая красота! Процветаем, бля, малáя, волшебник твой дед, чисто волшебник!

А еще и Лиля стала популярным тренером, и народ попер к нам со страшной силой, потому что советский человек был падок на всякие неофициальные слухи, а, по слухам, Лиля была одним из лучших тренеров в городе.

Лиля не могла взять всех желающих, у нее и так набралось две группы – восемь и двенадцать человек, не хватало ни лошадей, ни рук.

И тогда парковое начальство на свой страх и риск решило расширяться – нам привезли шесть новых лошадей и еще одного тренера, Иру.

Казалось бы, все так хорошо и замечательно, только вот новые лошади – это новые заботы, берейторов у нас, разумеется, не было, приходилось доезжать самим, а прибыли к нам два орловских рысака, один конкурный ветеран с травмированной задней и три заводские лошадки, выбраковка по породе, они вообще ничего не умели.

А Ира… Ну, с Ирой все было еще хуже, уж ее-то нельзя было доездить, а следовало бы.

Есть такие люди, прирожденные чемпионы, бойцы, чья единственная радость в жизни – побеждать, вот с ними очень трудно, договориться с таким человеком практически невозможно, ведь диалога для него не существует, только спор, а в споре не всегда рождается истина, зато всегда есть победитель.

Вот Ира была такой. Высокая, красивая девка, похожая на греческую статую – чистый профиль, тяжеловатые, словно вырезанные из камня, губы, большие глаза, вьющиеся волосы. Не кудряшки, как у Лили, а кудри.

Когда я увидела впервые, как она идет по двору в сопровождении трех легавых собак, поигрывая арапником, у меня упало сердце.

С тех пор как мы уехали от папы и стали жить среди чужих людей (родственников, извините), я быстро научилась вычислять, чего мне ждать от нового человека. А как же? Если знаешь, с кем имеешь дело, – не подставишься лишний раз.

– Хандец спокойной жизни, Геша. – Я плюнула с досады и добавила в сердцах: – Долбаная Артемида!

– Че, из наших, думаешь, из татар? Не похожа вроде…

– Артемида – богиня охоты в Древней Греции, – мы с Гешей занимались чисткой попон, дурной и тяжелой работой, и с удовольствием от нее отвлеклись на посплетничать, – вредная и злопамятная баба… Богиня-девственница, блин…

– Ну, эта краля на целку не тянет, – глубокомысленно заметил Геша. – Смотри, так и чалится к Джонику…

Мы с Гешей задумчиво наблюдали за тем, как Ира поводит плечами и улыбается нашему красавцу, Лимонадному Джо. Джо расплылся в дебильной улыбке и заиграл перед ней, как жеребец, – то волосы со лба уберет, демонстрируя изрядный бицепс, то подбоченится, то переступит.

– Думаешь, Лилю нашу заобидит? – спросил Геша.

– На Лилю у нее кишка тонка, а только жизни нам с отравой этой не будет, так и знай.

– Ну, чего ж поделаешь… И не все ж в меду купаться… А глаз у тебя, малáя, хороший, чистый рентген. – Геша ободряюще потрепал меня по холке, и мы вернулись к нашим делам. – Не ссы, порешаем как-нибудь…

Ира не обманула моих ожиданий, то есть ни на минуту, и атаку откладывать не стала.

Лиля собрала всех нас, детей, чтобы познакомить с новым тренером, и стала рассказывать Ире о наших занятиях, о распорядке на конюшне. Та снисходительно взглянула на нее сверху вниз (что оказалось несложно – Лиля была очень маленького роста) и холодно сказала:

– Про ваши сопли в сахаре я слышала, мне это неинтересно. Я пришла сюда делом заниматься, воспитывать спортсменов, конкуристов. Как-никак я мастер спорта по конкуру…

– Да неужели? – спросила Лиля, и лицо у нее сделалось совсем детское, удивленное, только в глазах плясали насмешливые искры.

Дети захихикали. Лиля и сама была мастером спорта, но никогда не говорила об этом с таким пафосом.

– Да, представь себе. – Ира не заметила подвоха и продолжала так же напыщенно: – И я не собираюсь лишать детей спортивного будущего, как это делаешь ты, Лилия. Твои танцульки на лошади – баловство, пустая трата времени…

– Хорошо, Ира, не будем тратить времени. Ты, наверное, хочешь посмотреть наш плац? Пойдем, я все тебе покажу.

Она энергично кивнула и, обогнав Лилю, пошла к плацу первой, ну его-то трудно было не заметить.

Плац у нас был новенький, с иголочки, просторный и с хорошим, упругим грунтом. Неподалеку за ограждением был навален пестрый конкурный конструктор – брусья, шлакбаумы, заборы, херделя, стойки.

Ире плац глянулся, но и тут она не смягчилась. Она, казалось, вовсе не умела расслабляться, голос ее звучал решительно и резко, но почему-то неубедительно. Меня это заинтересовало, и я стала приглядываться к ней внимательнее.

Ира словно играла роль или позировала для фотографий, которые потом собиралась показать друзьям – вот я на плацу, а это я на коне, тут я собачница и лошадница, а тут я среди восхищенных мужчин… Она была занята не столько делом, сколько тем, что производила впечатление, и все время бросала быстрые взгляды на окружающих, проверяя, насколько сильным это впечатление было.

Я ни разу до сих пор не встречала таких людей и бессовестно уставилась на нее. Ира вдруг перехватила мой взгляд и почему-то встревожилась. Я отвела глаза, но поздно.

– Кто эта девочка? Кто она? – указывая на меня арапником, спросила Ира.

– Это Глория, – ответила Лиля. – А это Юля, вот Алина, Паша с Денисом… Идите сюда поближе, дети. Ребята уже участвовали в соревнованиях, они все разрядники, у каждого есть своя лошадь, – с гордостью рассказывала она. – Глория и Юля показали лучшие результаты, хотя ехали с детьми гораздо старше их…

Мы с Юлькой переглянулись. Наши с ней победы были целиком и полностью заслугой лошадей, и мы обе это знали, да что там, все это знали.

Юлька шла на Тактике, том самом кривом жеребце. Тактик был великолепным конкурным конем, к нам он попал только из-за травмы, детский паркур был для него парой пустяков, он сам рассчитывал темп и прыгал и пронес Юльку нежно, словно великан на ладонях, – он очень ее любил.

Он был красивый, Тактик, такой красивый, что слезы наворачивались. Англо-текинец восьми лет, редкой буланой масти, высокий и сильный, с чуть длинноватой спиной и легкой, сухой головой – я могла смотреть на него бесконечно долго, как на огонь. Но Юлька поначалу немного стеснялась коня – из-за его полуслепоты. Юлька была как моя мама, ей хотелось, чтобы все было правильно и лучше всех, но она была и совестливой, как моя мама, поэтому не отказалась от Тактика, из жалости.

С ним пришлось непросто, он был нервным и дерганым, никак не мог привыкнуть к тому, что ничего не видит одним глазом, легко впадал в панику, а паникующий горячий жеребец в самом расцвете сил – это вам не игрушки.

Я думала, Юлька не выдержит и отступится (ну, я была не слишком высокого мнения о человеческом терпении), тем более что для вольтижировки конь не годился, да из-за глаза же, слишком уж был пугливым и ненадежным. Но Юлька не отступилась и даже как-то раз, проглотив гордость, подошла ко мне (а меня она недолюбливала, просто так, не сошлись) и сказала:

– Глория, ты… Ты мне не поможешь? Тебя Тактик слушается, а меня никак…

– Надо с ним гулять, – ответила я, – просто, в руках… Показывать ему манеж со всех сторон, в лес ходить, все места показывать… И он мяту любит, мяты ему достань. Я один раз дома чаю с мятой попила, так он мне в лицо все мордой лез, я голову себе сломала, пока додумалась, в чем дело… А за мяту он на все готов.

– Ты шутишь? – оторопело спросила Юлька.

Я покачала головой:

– Он просто всего боится, Юля, потому что не видит. Не знаю уж, можно его совсем успокоить или нет, но если он будет знать местность, в которой работает, и если он к тебе привыкнет, будет доверять, то он даст себя вести. Вот, смотри… – Я долго рылась в карманах, пока не выцарапала оттуда пару завалявшихся мятных листиков и яблоко. Растерла листики руками, покатала старательно яблоко в ладонях. Мы подошли к деннику Тактика, и я позвала его:

– Тактик… Мальчик, на-ка яблочко тебе…

Тактик затопал, повернулся, высунул морду в проем над дверью, жадно принюхиваясь, схрупал яблоко и поставил ушки.

– Ай ты моя умница, рыба-лада… Ну-ка, пойдем, пойдем…

Жеребец легко дал себя взнуздать и вывести на развязки, я взяла щетку, вторую вручила Юльке, и мы стали его чистить.

– Ща почистим и выйдем на круг. Видишь, он спокойно ко мне слепой стороной стоит, потому что голос знает… Это ему бухтеть все время надо, как Геша делает, во-о-от… Да, мальчик? Если ты будешь все время с ним заниматься, как я с Зоськой, он тебя полюбит. Только без уздечки не надо ездить, он паникер, понести может…

– Раз ты можешь, то и я смогу, – набычилась Юлька.

– Да дело не в тебе, – я продолжала мерными движениями чистить лошадь, – ты-то, на худой конец, всегда спрыгнуть можешь. А жеребец убьется, если вразнос пойдет. Из-за него уздечка нужна, понимаешь? Хотя сейчас он намного спокойнее стал, раньше его и вывести-то беда была… Ты погладь его, погладь, он любит, вон, под ганашами почеши… А связки как ему лечили, он же совсем больной приехал, помнишь? А коваля он как по пузу зимой вдарил? А теперь ничего, он молодец, выправляется, ему внимания надо.

Я болтала и болтала, а Юлька робко протянула руку к Тактику, чтобы его погладить. Тот отвел голову и стоял, неприступный, красивый и строгий, как архангел.

– Ничего, привыкнет, – успокоила я девочку. – Давай подседлаем, ты скажи ему что-нибудь пока, чтоб он к голосу привыкал.

– Тактик… Ты хороший… – сказала Юлька, а потом вдруг возмутилась: – Глория, я не могу болтать, как ты, без остановки.

– Шу-шу-шу, мальчик, тише, – зашикала я на встрепенувшегося коня. – Ты, Юль, за тембром следи, а говорить все равно что, хоть ругай, хоть до ста считай. Только лучше все же что-то путное, они слова запоминают не хуже собак… Ну дай ему сахару, что ли, и пойдем.

В манеже Лиля занималась с другой группой, так что мы пошли на пустой по тому времени плац.

– С ним в толпе ездить пока сложно, он и шарахается от каждого и в то же время не терпит, когда его кто-то обгоняет… Если другая лошадь галопом идет, то Тактик непременно тоже в галоп сорвется… Спортсмен, что поделать, лошади знаешь какие азартные?.. Скучно ему, Юля, он молодой, здоровый, ему бы работать и работать, а он тут у нас киснет… Эх, бедный ты мой мышоночек…

Мышоночек в полтонны с гаком ласково опустил ко мне морду и загугукал. Я прижалась к нему лбом на минутку, огладила и прыгнула в седло. Пока мы разминались, я продолжала рассказывать о Тактике:

– Видишь, он хорошо команду голосом слушает, не знаю почему, может, ему так спокойнее… Но он и тело слушает, и вообще, он хороший, мягкоуздый, ты поводом не груби поэтому, старайся на свободном идти… Галоп! Видишь, пошел, – я говорила уже на лету, жеребец поплыл по кругу галопом, – и не кусается, как раньше, и не сбрасывает…

– Тебя сбросишь, – завистливо, но не зло протянула Юлька, – ты же как клещ…

– Не-ет, это он сам не хочет. А с ним я мало занималась, у меня Зоська, я с ней все время. – Я пустила жеребца шагом, а когда мы поравнялись с Юлькой, остановила и спешилась. – Давай сама теперь.

– Я боюсь, – сказала Юлька. – Ты столько всего наговорила… Я теперь боюсь. Я не справлюсь…

Но Юлька справилась.

Вернувшись на конюшню после школы, я с удивлением обнаружила там Юльку (обычно после обеда занимались младшие дети и никого из наших не было).

Юлька, золотоволосая, капризная Юлька, ударявшаяся в слезы по любому поводу, с неотступным терпением и упорством стала работать Тактика.

Теперь мы околачивались у лошадей вдвоем. Юлька, повязав свои длинные, пушистые волосы цветастой косынкой («Мама жалуется, что пахнут конюшней», – стыдливо объясняла она), сама отбивала денник, сама стелила свежую солому своему Тюше, водила Тактика в лес в поводу, как собачку, и пыталась учить всяким штукам, как я учила Зоську.

– А покажи ножки, Тюша, покажи.

Тактик выгибал шею и начинал гарцевать, высоко вскидывая передние ноги.

– Ай бравушки, мой сладкий… А теперь поцелуй Юльку, ну. – Юлька подставляла щеку, и жеребец, смешно вытянув губы трубочкой, аккуратно прикасался к ней.

А когда Юлька заболела и две недели не появлялась на конюшне, Тактик обозлился и затосковал, протяжно ржал, метался по леваде, словно все выглядывал свою девочку, плохо ел, а в деннике злобно бил копытами по двери. Я успокаивала его как могла, но и сама впервые испугалась за Зоську – а ну как со мной что случится, что же с ней будет, с моей лошадкой?

Но потом подумала, что ведь у Тактика и раньше был кто-то, кого он любил, ведь он был чьей-то спортивной лошадью, и вот после травмы этот кто-то отдал его нам (а может, и сам покалечился так, что ездить больше не смог?), и Тактик привык же к Юльке. Значит, и Зоська привыкнет, все люди врут про эту одну любовь, просто им так нравится думать, что тот, кто их любит, не полюбит больше никого. Так спокойнее.


9569986314602041.html
9570055946480700.html
    PR.RU™